Некоторые из вас, наверное, удивлены темой моей лекции. Если нет, то, возможно, вы думаете, что я прибыл сюда, чтобы прочитать проповедь против вмешательства. Это было бы, как представляется, традиционным подходом для гражданина бывшей британской колонии, который выступает перед старшими должностными лицами, определяющими политику, и дипломатами бывшей имперской державы. Впрочем, некоторые из вас могут ожидать такой проповеди от Генерального секретаря Организации Объединенных Наций и независимо от страны его гражданства.

Конечно, Организация Объединенных Наций представляет собой объединение суверенных государств, а суверенные государства имеют обыкновение чрезвычайно ревностно относиться к своему суверенитету. Малые государства особенно страшатся вмешательства в свои дела со стороны великих держав. И в самом деле, из истории нашего столетия можно привести множество примеров масштабных «интервенций» — или «вмешательства» — в дела слабых, начиная с вмешательства союзников в российскую гражданскую войну в 1918 году и кончая советскими «интервенциями» в Венгрии, Чехословакии и Афганистане. Другие могут привести примеры американской интервенции во Вьетнаме или турецкой интервенции на Кипре в 1974 году. Мотивы и юридическое оправдание могут быть лучше в одних случаях, чем в других, но слово «вмешательство» стало использоваться почти как синоним сочетания «вооруженное вторжение».

Устав Организации Объединенных Наций наделяет великие державы огромной ответственностью в их качестве постоянных членов Совета Безопасности. Однако для гарантии от злоупотребления этими полномочиями пункт 7 статьи 2 Устава предусматривает защиту национального суверенитета даже от вмешательства самой Организации Объединенных Наций. Хотя я уверен, что все присутствующие в этой аудитории знают его наизусть, позвольте мне все же напомнить вам, что названный пункт запрещает Организации Объединенных Наций вмешиваться «в дела, по существу входящие во внутреннюю компетенцию любого государства».

Этот запрет столь же актуален сегодня, как и в 1945 году: нарушения суверенитета остаются нарушениями установившегося глобального порядка. И все же в других контекстах слово «вмешательство» имеет более доброкачественный смысл. Мы все хвалим полицейского, который вмешивается, чтобы пресечь драку, или учителя, который не позволяет здоровенным парням обижать маленького мальчика. А медики словом «вмешательство» называют операцию хирурга, который «вмешательством» спасает жизнь, удаляя злокачественное образование или «ремонтируя» пораженные органы. Конечно, не всегда следует рекомендовать наиболее радикальные методы лечения. Опытный врач знает, когда надо довериться природе. Но у врача, который бы никогда не вмешивался, было бы мало друзей и, может, еще меньше пациентов.

Так и в международных делах. Для чего была создана Организация Объединенных Наций, если не для того, чтобы действовать, как добрый полицейский или врач? Наша задача — вмешиваться: чтобы не допустить конфликта, остановить его, когда он разразился, если мы можем, или — когда ни то ни другое невозможно — по меньшей мере сдержать его и не дать ему разрастись. Вот чего мир ждет от нас, даже если — увы! — Организация далеко не всегда оправдывает такие ожидания. Этого также требует от нас Устав, особенно его глава VI, где речь идет о мирном разрешении споров, и глава VII, предписывающая меры, которые Организация Объединенных Наций должна предпринять, когда возникает угроза миру или когда он уже нарушен.

Цель пункта 7 статьи 2, из которого я только что привел цитату, заключалась в том, чтобы ограничивать такое вмешательство случаями, когда поставлен под угрозу или нарушен международный мир, и не допускать вмешательства Организации Объединенных Наций в сугубо внутренние споры. Однако даже в этой статье имеется важное уточнение о том, что «этот принцип не затрагивает применения принудительных мер на основании главы VII». Другими словами, даже соображения национального суверенитета могут не приниматься во внимание, если это стоит на пути выполнения Советом Безопасности его главенствующего долга — сохранить международный мир и безопасность. На первый взгляд довольно просто разграничить международные конфликты, которые являются прямым делом Организации, и внутренние споры, которые таковым не являются. Само словосочетание «внутренний спор» звучит определенно. Оно подразумевает незначительные местные трудности, которые соответствующее государство с легкостью может преодолеть, если дать ему возможность сделать это самому.

Однако всем нам известно, что в последние годы это происходит не так. Большинство войн в наше время — это гражданские войны. По крайней мере такими они начинаются. И эти гражданские войны никак нельзя назвать благотворными. Впрочем, они являются «гражданскими» только в том смысле, что главной жертвой становится гражданское население, то есть не комбатанты.

В Первую мировую войну приблизительно 90 процентов погибших приходилось на военнослужащих, и только 10 процентов составляло гражданское население. Во Вторую мировую войну, даже если включить в военные потери всех жертв нацистских лагерей смерти, на гражданское население придется только половина или несколько больше половины всех погибших. Но во многих нынешних конфликтах гражданское население стало главной мишенью насилия. Пропорция жертв среди гражданского населения сейчас обычно оценивается в районе 75 процентов.

Я сказал «обычно», потому что, по правде говоря, никто не имеет точных данных. Организации, оказывающие чрезвычайную помощь, например Управление Верховного комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев (УВКБ) или Красный Крест, правильно делают, что больше заботятся об оказании помощи живым, чем о подсчете умерших. Военные подсчитывают свои собственные потери, иногда похваляются, сколько они уничтожили врагов. Но нет учреждения, которое вело бы счет убитым среди гражданского населения. Жертвы сегодняшних жестоких конфликтов не только безымянны, но и буквально бесчисленны.

Пока конфликт свирепствует внутри границ государства, старая ортодоксия требует, чтобы мы позволили ему свирепствовать. Мы должны дать ему самому «выгореть» или, может быть, «нагноиться». (Вы можете употребить свой эвфемизм.) Мы должны допустить даже его эскалацию, невзирая на последствия этого для людей, по меньшей мере до той точки, когда он начнет перекидываться на соседние государства и, таким образом, станет, по словам столь многочисленных резолюций Совета Безопасности, «угрозой международному миру и безопасности».

В действительности эта «старая ортодоксия» никогда не была абсолютной. Устав все же был принят именем «народов», а не правительств, Объединенных Наций. Его цель не только в сохранении международного мира — как бы жизненно важно оно ни было, — но и в решимости «вновь утвердить веру в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности». Устав ограждает суверенитет народов. Но он никогда не предназначался для того, чтобы служить правительствам лицензией на попрание прав человека и человеческого достоинства. Суверенитет предполагает ответственность, а не просто власть.

В этом году мы отмечаем пятидесятую годовщину провозглашения Всеобщей декларации прав человека. Она задумывалась не как сугубо риторическое заявление. Генеральная Ассамблея, которая приняла эту декларацию, также решила, в том же месяце, что она имеет право выразить озабоченность по поводу системы апартеида в Южной Африке. Этот принцип выражения международной озабоченности состоянием прав человека получил приоритет перед требованием о невмешательстве во внутренние дела.

А за день до принятия Всеобщей декларации Генеральная Ассамблея приняла Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, которая возлагает на все государства обязательство «принимать меры предупреждения и карать» за совершение этого самого ужасного из преступлений. Конвенция также разрешает им «обратиться к соответствующему органу Организации Объединенных Наций» с требованием принять меры в этих целях.

Поскольку геноцид почти всегда совершается при попустительстве, если не при прямом участии, государственной власти, трудно себе представить, каким образом Организация Объединенных Наций могла бы принимать меры по его предупреждению без вмешательства во внутренние дела государства.

Что касается наказания, то сейчас принимается весьма важная попытка выполнить это обязательство посредством специальных международных уголовных трибуналов по бывшей Югославии и Руанде. А десять дней тому назад в Риме я имел честь открыть конференцию, которая должна учредить постоянный Международный уголовный суд. Я искренне надеюсь на то, что в течение года или двух лет этот суд будет создан и начнет работу с юрисдикцией рассматривать дела о военных преступлениях и преступлениях против человечности, где бы и кем бы они ни совершались.

На государственные границы, дамы и господа, нельзя больше смотреть как на водонепроницаемую ограду для военных преступников или организаторов массовых убийств. Тот факт, что конфликт является «внутренним», не дает ни одной из его сторон какого-либо права игнорировать самые элементарные нормы человечности. Кроме того, большинство конфликтов не остаются «внутренними» длительное время. Они вскоре «перекидываются» на соседние страны.

В самом очевидном и трагическом случае это происходит, когда начинается поток беженцев. Но существуют и другие причины, одна из которых — быстрое распространение информации. Новости сегодня циркулируют по миру быстрее, чем мы могли бы себе это представить всего лишь несколько лет тому назад. Стало невозможным замолчать страдания больших масс людей. Люди в отдаленных странах не только узнают о событиях, но и часто видят их на телевизионных экранах.

Это в свою очередь приводит к возмущению общественности, которая требует от правительства «что-то предпринять», другими словами, вмешаться. Более того, ныне конфликты не только распространяются через границы. Иногда они буквально порождают новые государства, что естественно предполагает новые границы. В подобных случаях конфликт, возникший как внутренний, становится интернациональным. Так происходит, когда народы, жившие ранее вместе в одном государстве, считают поведение друг друга настолько угрожающим или настолько оскорбительным, что совместное проживание более продолжаться не может. Такие отделения редко происходят столь же спокойно и без осложнений, как знаменитый «бархатный развод» между чехами и словаками. Куда чаще они случаются в самом разгаре или в конце долгого и острого конфликта, как, например, в Пакистане и Бангладеш, бывших югославских республиках, а также в Эфиопии и Эритрее. В других ситуациях, таких, как в бывшем Советском Союзе, первоначальное отделение может в значительной степени обойтись без насилия, и все же вскоре оно приводит к возникновению новых конфликтов, которые ставят перед международным сообществом новые проблемы. Во многих случаях конфликт становится настолько опасным, что международное сообщество считает себя обязанным вмешаться. К этому моменту оно может сделать это самым радикальным и дорогостоящим образом — путем военной интервенции.

И все-таки наиболее эффективными являются невоенные формы вмешательства. С любой точки зрения, намного лучше принять меры по урегулированию или удержанию под контролем конфликта, прежде чем он достигнет вооруженной стадии.

Иногда такая мера может быть в форме совета по экономическим проблемам и экономической помощи. В столь многих случаях этнические трения усугубляются нищетой и голодом или неравномерным экономическим развитием, когда одна часть общества богатеет, в то время как другая лишается крова и средств к существованию. И если какие-то внешние источники могут помочь предотвратить это, предоставив необходимую помощь и инвестиции, поделившись информацией и организовав подготовку местных предпринимателей или предложив более эффективную государственную политику, то всем причастным сторонам их «вмешательство» следует несомненно приветствовать. Именно поэтому я рассматриваю деятельность на этом направлении Программы развития Организации Объединенных Наций и тесно связанных системой ООН бреттон-вудских учреждений в Вашингтоне как органически связанную с усилиями Организации Объединенных Наций в области обеспечения мира и безопасности.

В других случаях наиболее нужной оказывается искусная и своевременная дипломатия. Здесь, в Европе, я привел бы пример Верховного комиссара Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) по делам национальных меньшинств Макса ван дер Стула. Редко кто видит его по телевидению или читает о нем в газетах, но именно этим, несомненно, и объясняется успех его дела. Он стремится помочь европейским государствам решать свои проблемы, связанные с меньшинствами, тихо и мирно, так, чтобы они никогда не попали в броские заголовки газет и журналов или в телевизионные новости, распространяемые по всему миру.

Организация Объединенных Наций также делает все возможное для того, чтобы «вмешаться» такими эффективными, но невоенными способами. В минувшем феврале я посетил Багдад с целью поиска мирного решения кризиса, который поставил нас на грань новой войны в Персидском заливе. Я возвратился, имея на руках соглашение, которое разрядило кризис, по крайней мере на какое-то время.

Это соглашение не было победой или поражением для кого-то лично, для какого-либо государства или группы государств. И конечно же, Организация Объединенных Наций и мировое сообщество ничего не потеряли, ничего не отдали и ни в чем существенном не уступили. Но предотвращение возобновления военных действий стало победой дела мира, разума, усилий по урегулированию конфликтов дипломатическим путем.

Этот случай подчеркивает тем не менее, что если мы хотим добиться дипломатического успеха, дипломатия должна опираться как на справедливость, так и на силу. Упомянутое соглашение явилось к тому же еще одним напоминанием всему миру о том, что наша Организация была учреждена прежде всего для: предотвращения возникновения бессмысленных конфликтов; поиска и нахождения международных решений международных проблем; обеспечения уважения международного права и соглашений стороной-нарушительницей, не растаптывая навсегда ее достоинства и желания сотрудничать.

Ирак является еще одним примером того, как в подходящий момент дипломатия, используя ООН, может добиться выполнения воли международного сообщества. Мы безусловно предпочитаем урегулирование споров в соответствии с главой VI радикальным и дорогостоящим мерам, предусматриваемым главой VII.

На протяжении многих лет Организация Объединенных Наций успешно осуществляет традиционные операции по поддержанию мира, такие, как наблюдение за прекращением огня и буферными зонами, или более сложные многоплановые операции, которые способствовали восстановлению мира в Намибии, Мозамбике и Сальвадоре.

В последние годы с уменьшением масштабов — но не количества — операций по поддержанию мира после пика в начале 1990-х годов, акцент все больше смещается в сторону политических методов работы Организации Объединенных Наций. Ведь дипломатическое вмешательство на ранней стадии при самом удачном стечении обстоятельств может вообще предотвратить кровопролитие. Но, как вы знаете, мы располагаем ограниченными ресурсами. И твердо верим в принцип «вспомогательности», который вы, европейцы, так любите. Другими словами, мы более чем счастливы, если споры можно разрешить мирным способом на региональном уровне без привлечения ООН.

Однако мы должны исходить из того, что всегда будут иметь место отдельные трагические случаи провала мирных методов — если стороны прибегают к крайней форме насилия и только силовая интервенция может остановить его. Даже во времена «холодной войны», когда собственный потенциал Организации Объединенных Наций к принуждению был в значительной мере парализован расхождениями в Совете Безопасности, были случаи, когда грубейшие нарушения прав человека в одной стране приводили к военной интервенции одного из ее соседей. В 1971 году в результате интервенции Индии была остановлена гражданская война в Восточном Пакистане, что позволило Бангладеш добиться независимости. В 1978 году Вьетнам осуществил интервенцию в Камбодже, положив конец правлению «красных кхмеров», развязавших геноцид. В 1979 году Танзания осуществила интервенцию, чтобы свергнуть сумасбродную диктатуру Иди Амина в Уганде.

Во всех трех приведенных случаях государства, предпринявшие интервенцию, ссылались на потоки беженцев, хлынувших через границу, как на причину, заставившую их действовать. Но в глазах всего мира их акции оправдывались характером режимов, против которых они были направлены. И история в общем и целом одобрила этот вердикт. Мало кто стал бы оспаривать теперь, что в названных случаях вмешательство было меньшим злом в сравнении с продолжением резни и крайними формами угнетения. И все же в то время все три случая были по-разному восприняты международным сообществом и вызвали беспокойство. Почему? Потому что эти интервенции были односторонними. Никто не уполномочивал упомянутые государства предпринять эти акции. И это создает тревожный прецедент.

В самом деле, можем ли мы позволить, чтобы каждое государство само решало, что оно имеет право или должно вмешаться во внутренний конфликт другого государства? Если да, то не придется ли нам признать законными защиту Гитлером судетских немцев или советскую интервенцию в Афганистане?

Думаю, что большинство из нас предпочло бы — особенно теперь, когда «холодная война» закончилась, — чтобы такие решения принимались коллективно, международным институтом с общепризнанной ответственностью. И, разумеется, единственным институтом, обладающим такой компетенцией, является Совет Безопасности Организации Объединенных Наций. Устав ООН четко наделяет Совет ответственностью за поддержание международного мира и безопасности. Поэтому я бы сказал, что только Совет полномочен решать, что в том или ином государстве создалась весьма угрожающая внутренняя ситуация, которая требует силового вмешательства.

Как вы знаете, многие государства-члены считают, что теперь возникла необходимость укрепить ответственность Совета путем расширения его членского состава за счет новых постоянных членов или, возможно, введения новой категории членов. К сожалению, консенсус в отношении деталей такой реформы пока еще не достигнут.

Это дело государств-членов. Как Генеральный секретарь я только хотел бы высказать три соображения. Первое. Совет Безопасности должен стать более представительным органом, чтобы отражать современные реальности, а не реалии 1945 года. Второе. Ответственность Совета определяется не только представительным характером его членского состава, но также качеством и оперативностью его решений. Человечеству оказывается плохая услуга, когда в кризисной обстановке Совет не способен отреагировать быстро и решительно. Третье. Нельзя допускать, чтобы отсутствие согласия в отношении реформы, как бы ни было это достойно сожаления, ослабляло авторитет и ответственность Совета.

Совет Безопасности в его нынешнем виде черпает свою ответственность из Устава ООН. Это придает ему уникальную легитимность как ключевого звена мирового порядка, которое все государства-члены должны ценить и уважать. Это также налагает уникальную ответственность на членов Совета, постоянных и непостоянных, — ответственность, которую должны полностью сознавать правительства и граждане соответствующих государств.
Разумеется, то обстоятельство, что Совет наделен такой уникальной ответственностью, не означает, что собственно вмешательство должно всегда осуществляться самой Организацией Объединенных Наций, в смысле непосредственного направления солдат в голубых касках и под контролем Секретариата ООН. Никто лучше меня, как бывшего заместителя Генерального секретаря, курировавшего операции по поддержанию мира, не знает, что Организация не располагает возможностями руководства крупномасштабными военными операциями принуждения.

По крайней мере в обозримом будущем такие операции придется предпринимать государствам-членам или региональным организациям. Однако им необходимо опираться на санкцию Совета Безопасности, выраженную в санкционирующей резолюции. Эта формула, выработанная в 1990 году применительно к иракской агрессии против Кувейта, доказала свою эффективность, и она несомненно будет применяться и в отношении будущих кризисов.

Но нам не следует полагать, что вмешательство всегда должно быть массированным. Иногда быстрота действий может иметь намного более решающее значение, чем величина вооруженных сил. Лично мне не дает покоя случившееся в Руанде в 1994 году — ужасный урок того, что может произойти, если интервенция не предпринимается вовсе или по меньшей мере в решающие первые недели кризиса. По мнению генерала Даллэра, командующего Миссией ООН, имея в своем распоряжении даже небольшие по количеству и оснащению войска, он мог бы предотвратить значительную часть кровопролития. Он прямо сказал, что 5000 миротворцев могли бы спасти 500 тысяч жизней. Как трагично, что в критический момент был избран противоположный курс и численность войск была сокращена.

Нет сомнений, что события развивались бы по-иному, имей Совет Безопасности под рукой небольшие силы быстрого реагирования, готовые к переброске в считанные дни. Я убежден, что если мы хотим предотвратить повторение подобных катастроф в будущем, нам нужен соответствующий потенциал; что государства-члены должны держать в резерве надлежащим образом обученные войска и быть готовы оперативно предоставить их по просьбе Совета Безопасности.

Некоторые даже допускают возможность привлечения частных охранных фирм, подобных той, которая недавно помогла восстановить у власти избранного президента в Сьерра-Леоне, к обеспечению Организации Объединенных Наций необходимым ей потенциалом быстрого реагирования. Когда нам потребовалась квалифицированная военная сила для разъединения комбатантов и беженцев в руандийских лагерях, для беженцев в Гоме, я даже рассматривал возможность обращения к частной фирме. Но мировое сообщество, возможно, не готово к обеспечению мира по частным каналам.

Как бы то ни было, позвольте мне подчеркнуть, что я не прошу, чтобы у Генерального секретаря всецело в распоряжении была регулярная армия. Повторяю, решение о вмешательстве может быть принято только Советом Безопасности. Сейчас же авторитет Совета ущемлен, поскольку у него нет средств для эффективного вмешательства, когда он готов пойти на него.

Позвольте мне в заключение вернуться к тому, с чего я начал. Организация Объединенных Наций представляет собой объединение суверенных государств, но права, для защиты которых она существует, принадлежат народам, а не правительствам. В силу этого неправильно думать, что обязательства, вытекающие из членства в Организации Объединенных Наций, относятся только к государствам. На каждом из нас — работаем ли мы во властных структурах, в межправительственных или неправительственных организациях, деловых, журналистских сферах, и просто как на человеческих существах — лежит обязанность делать все от него или от нее зависящее для устранения несправедливости. На каждом из нас лежит долг прекратить, а еще лучше предупредить страдания.

Много было написано о «долге вмешательства» (le devoir d'ingerence). Следует помнить, что автор этой фразы Бернар Кушнер изобрел ее, когда он еще не был министром французского правительства, а был сотрудником благотворительной организации «Врачи мира». Он утверждал, что неправительственные организации обязаны пересекать государственные границы с или без разрешения соответствующих правительств для оказания помощи жертвам стихийных бедствий или других чрезвычайных ситуаций. И их право поступать таким образом впоследствии было признано в двух резолюциях Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций — в 1988 году (после землетрясения в Армении) и затем в 1991 году.

В обеих этих резолюциях, наряду с выражением полного уважения к государственному суверенитету, утверждается превалирующее право людей, попавших в безнадежные условия, на получение помощи и право международных органов оказать ее.

Так что когда в нашей памяти встают такие трагические события, как события в Боснии или Руанде, и задается вопрос «почему никто не вмешался?», этот вопрос следует адресовать не только Организации Объединенных Наций или даже государствам-членам. Каждый из нас как человек должен нести свою долю ответственности. Никто не может оправдываться неведением о случившемся. Все мы должны вспомнить, как откликнулись мы, и спросить: «Что сделал я? Мог ли я сделать больше? Позволил ли я своей предвзятости, своему безразличию или своему страху взять верх над моим рассудком?» И самое главное: «Как бы я отреагировал в следующий раз?»

А «следующий раз», возможно, уже наступил. На протяжении последних нескольких месяцев события в Косово бросают международному сообществу, может быть, самый серьезный вызов в Европе после заключения Дейтонского соглашения в 1995 году.

Как и в Боснии, мы наблюдаем обстрел городов и деревень, массовые нападения на мирных жителей во имя безопасности, разлучение мужчин с женщинами и детьми и их казнь без суда и следствия, а также бегство тысяч людей из своих домов, причем во многих случаях через государственную границу. Говоря кратко, эти события идут опять же в русле всех тех кошмарных сцен «этнических чисток» — хотя и в меньших, чем в Боснии, масштабах но как долго это может продолжаться?

Конечно, есть и отличия. Важнейшее из них состоит именно в том, что пока этот конфликт не выходит за пределы границ одного государства, признанного таковым всем международным сообществом. Повторяю, пока. Но когда мы наблюдаем потоки беженцев, хлынувших в Албанию; когда мы слышим настойчивые заявления представителей косовских албанцев о том, что самое меньшее, что их устроит, это полная независимость; и когда нам известно о напряженности на этнической почве по меньшей мере в одном соседнем государстве, — как мы можем не прийти к заключению, что этот кризис действительно представляет собой угрозу международному миру и безопасности?

На этот раз, дамы и господа, никто не сможет сказать, что они были застигнуты врасплох применяемыми методами или преследуемыми целями. На этот раз от наших глаз не должна укрыться суть замешенного на этнических распрях насилия, ибо нам всем прекрасно известно, к чему оно может привести, если позволить ему продолжаться.

Недавно я предложил продлить мандат Сил превентивного развертывания Организации Объединенных Наций для закрепления их успешных действий на границе бывшей югославской Республики Македония и поддержания стабильности. Я также рад, что Организация Североатлантического Договора (НАТО) и ее правительства-члены четко заявили о своей решимости не допустить дальнейшей эскалации вооруженных столкновений, и я поддерживаю все шаги, которые могут воспрепятствовать продолжению репрессий на этнической почве и применению насилия любой из сторон в Косово.

Конечно, мы все уповаем на мирное урегулирование. И я, в частности, приветствую усилия президента Ельцина в этом направлении и продолжающуюся дипломатическую активность посла Холбрука. Но это только лишний раз подчеркивает, насколько важно положить конец насилию без промедления. И я уверен, что на сей раз, если этого не удастся добиться мирными средствами, Совет Безопасности не замедлит взять на себя эту суровую ответственность.

Многое поставлено сегодня на карту в Косово — для самих жителей края, для всеобщей стабильности на Балканах, а также для надежности и легитимности всех наших слов и дел в поисках коллективной безопасности. Все наши излияния сожалений, все наши выражения решимости никогда не допустить повторения Боснии, все наши надежды на мирное будущее для Балкан будут безжалостно осмеяны, если мы позволим Косово стать еще одной ареной убийств.

Позвольте мне напомнить в заключение, что французское право различает преступление, называемое «неоказание помощи человеку, находящемуся в опасности» (non-assistance a personne en danger). Я уверен, что именно это имел в виду покойный Франсуа Миттеран, когда он в апреле 1991 года поздравил Совет Безопасности с его решением вмешаться во внутренние дела Ирака ради спасения курдов. Впервые, — заявил Франсуа Миттеран, — применение принципа невмешательства достигло своего предела, за которым оно могло стать неоказанием помощи народу, находящемуся в опасности. Вот в чем, дамы и господа, вся суть «принципа вмешательства».

Когда люди в опасности, долг каждого человека возвысить свой голос. Никто не вправе остаться в стороне. Если же мы испытываем такое искушение, нам следует вспомнить незабвенное предостережение Мартина Нимёллера, немецкого протестантского богослова, пережившего преследования нацистов:

«В Германии сначала они пришли брать коммунистов. И я промолчал, поскольку не был коммунистом. Потом они пришли брать евреев. И я промолчал, поскольку не был евреем. Потом они пришли брать профработников. И я промолчал, поскольку не был профработником. Потом они пришли брать католиков. И я промолчал, поскольку был протестантом. Потом они пришли за мной. Но к этому времени уже не осталось никого, кто мог бы вступиться за меня».