Добро пожаловать в ООН. Это ваш мир!

Программа просветительской деятельности
«Холокост и ООН»

Давид Матас

Старший почетный юридический советник организации «Бней-Брит, Канада» и адвокат, Виннипег, Канада

В Третьем рейхе причастность юристов к нацистским преследованиям была типичной для судейского сообщества, прокуратуры и даже адвокатов. Законы и те, кто их защищал, помогали легитимизировать жестокие предрассудки и облегчить маргинализацию и изоляцию евреев от общества. В связи с этим возникает множество вопросов, которые требуют исследования. Разве не существовало международной моральной нормы, которую почтенные судьи и профессиональные юристы должны были соблюдать? А что если бы члены юридического сословия отказались сотрудничать? Почему они этого не делали? Как это влияло на преступников?

Некоторые ответы на эти вопросы мог бы дать один случай противодействия нацистским методам со стороны судьи Лотара Крейссига из Бранденбурга, Германия. Судья Крейссиг, занимавшийся делами об опеке, заметил, что некоторые из его подопечных, умственно отсталые дети и взрослые, помещенные в местную психиатрическую больницу, неожиданно скончались, после того как их перевели в некие определенные учреждения. Он пришел к выводу, что они были уничтожены нацистами в соответствии с их стратегией «Операция "Умерщвление из милосердия"», и написал об этом письмо министру юстиции Францу Гюртнеру.

Никакой реакции не последовало, и в июле 1940 года судья Крейссиг подал государственному прокурору в Потсдаме заявление с обвинением в убийстве Филиппа Баулера, главы гитлеровской Канцелярии и руководителя нацистской программы эвтаназии. Затем в августе он издал судебный приказ в отношении больниц, в которых находились его подопечные, предписывающий не переводить его подопечных без его предварительного одобрения.

Министр юстиции Гюртнер вызвал Крейссига в Берлин и попросил его прекратить эти действия. Крейссиг отказался, и Гюртнер издал приказ о его досрочном выходе на пенсию1. Других негативных последствий для Крейссига не было; он получил государственную пенсию от Третьего рейха. Он дожил до 1986 года.

В своей книге «Юстиция при Гитлере: суды Третьего рейха (Hitler's Justice: The Courts of the Third Reich) Инго Мюллер писал:

«Как бы мы ни старались найти мужественного человека среди судей Третьего рейха, судей, которые отказались бы служить режиму в суде, в итоге остается только один: д-р Лотар Крейссиг»2.

Крайнюю форму более типичного явления, а именно юриста-антисемита, представлял собой Освальд Ротхауг. Расистские нацистские законы запрещали, среди прочего, сексуальные отношения между евреями и арийцами. В марте 1942 года Лео Катценбергер был обвинен в связи с Ирен Зайлер. Оба отрицали любовную связь, и никаких доказательств обратного, кроме того, что они знали друг друга и были друзьями, не было. Тем не менее Катценбергер был признан судьей Освальдом Ротхаугом виновным, приговорен к смерти и казнен в июне 1942 года3.

После войны Освальда Ротхауга судили в Нюрнберге на процессе против шестнадцати членов Министерства юстиции Рейха или судей народных и специальных судов. Процесс проводился военным судом США в американской зоне оккупации Германии в Нюрнберге после завершения деятельности Международного военного трибунала.

Одним из элементов обвинения против Ротхауга в военных преступлениях и преступлениях против человечности было его поведение во время суда над Катценбергером. В декабре 1947 года Ротхауг был признан виновным и приговорен к пожизненному заключению. Относительно обвинительного приговора по делу Ротхауга американский военный трибунал отметил:

« Как следует из доказательств, в этих судебных процессах [одним из которых был суд над Катценбергером] отсутствовали важные элементы законности. Во всех этих делах, в которых участвовал подсудимый, несмотря на все юридические софизмы, которые он использовал, суд был просто инструментом в программе преследования и уничтожения, которую осуществляли главари нацистского государства»4.

Ротхауг был освобожден в 1956 году и умер в 1967 году.

Художественно обработанная версия дела Ротхауга была включена в фильм «Нюрнбергский процесс». Роль героини, прототипом которой была Ирен Зайлер, сыграла Джуди Гарланд.

Причастность юристов к нацистским преследованиям, примером которых является дело Катценбергера, распространялась и на суды, и на прокуратуру. Она также охватывала и адвокатуру. Адвокаты считали себя доверенными лицами государства и обычно выступали против своих клиентов, руководствуясь, как они считали, интересами нацистского государства5.

Нарушение нацистами закона не ограничивалось сферой уголовных преступлений. Каждая область права, включая договорное право, трудовое право и опекунство, становилась сферой применения нацистской расистской идеологии.

Более того, эта закрепленная законодательным путем дискриминация не ограничивалось только нацистской Германией. Во всех странах, захваченных нацистами, кроме Дании, были приняты и осуществлялись расистские законы, исключающие евреев из экономической деятельности6.

Легко понять, почему нацисты захотели использовать закон для пропаганды своей расистской идеологии. Тоталитаризм означает тотальный контроль, контроль над юристами, так же как и над людьми всех других профессий. Но контроль нацистов над юристами означал нечто большее.

Закон обязателен для исполнения. В его формулировках законодатели выразили свое представление о том, каким должно быть общество. В законе воплощен идеал законодателя. Рассуждения на правовые темы — это рассуждения о том, что должно быть.

Фактическое исключение евреев из общества было просто проявлением фанатизма, дискриминации. Исключение же евреев из общества посредством закона было исключением на более высоком уровне, на уровне норм. Прописанный в законе антисемитизм являлся маргинализацией в принципе, дегуманизацией как моральной категорией.

В Третьем рейхе узаконивание изоляции представляло собой дополнительное оправдание этой изоляции, усиливая маргинализацию, делая ее более системной. Закон придавал некую респектабельность жестоким предрассудкам.

Труднее объяснить, почему юристы поддержали эту попытку нацистов узаконить мракобесие. Крейссиг, единственный судья, который выступил против нацистов, как было отмечено выше, никак не пострадал, всего лишь был отправлен на пенсию. А ведь это была активная оппозиция Гитлеру в 1940 году, много времени спустя после того как нацистский проект набрал обороты, даже после того, как началась Вторая мировая война. Если бы все судьи и юристы активно выступили против этого нацистского проекта в первые годы существования Третьего рейха, по всей видимости, им не грозили бы даже такого рода неблагоприятные последствия.

Почему же они не сделали этого? Учитывая, сколь незначительными были последствия для Лотара Крейссига, так смело оказавшего сопротивление Третьему рейху гораздо позже, нельзя сказать, что они сотрудничали, поскольку были вынуждены это делать. Очевидно, ответ состоит в том, что они сотрудничали, потому что хотели этого.

Как могли юристы целиком и полностью систематически отказываться от своих идеалов? Объяснение в отношении юристов то же, что и для остального общества, — распространенность антисемитизма.

В Германии и фактически везде, где к власти пришли нацисты, злобный антисемитизм стал неофициальной моральной нормой. Легализация этой моральной нормы просто придала официальный статус тому, что уже цвело пышным цветом. Юристы не противостояли антисемитизму нацистов, потому что среди них самих было слишком много антисемитов.

Можно поддаться искушению и предположить, что эта легимитизация антисемитизма не имела значения. Лагеря смерти, эскадроны смерти, «окончательное решение», Холокост не появились с помощью законодательства и судебных приказов. Однако фактическая причастность к этому юристов имеет огромное значение.

Если бы юристы с первых же дней Третьего рейха настаивали на соблюдении законности, справедливости, надлежащем отправлении правосудия и равенстве всех перед законом, нацистский проект можно было бы остановить до того, как он набрал обороты. Только в силу того, что юристы и правовая система допускали это и сотрудничали в совершении меньших зол, стало возможным совершение зол гораздо бóльших.

Когда Ротхауга судили в Нюрнберге, он заявил, прося о смягчении приговора, что число людей, уничтоженных в результате его решений, не идет ни в какое сравнение с числом людей, уничтоженных теми, кто руководил лагерями смерти или командовал эскадронами смерти7. Вынося ему обвинительный приговор, суд заявил:

«Тот факт, что число людей, которых подсудимый мог уничтожить в рамках своей компетенции, было меньшим, чем число людей, погибших в результате массовых преследований и истребления, организованных главарями, которым он служил, не умаляет его вклад в программу этих главарей. Его действия были более ужасными в том смысле, что те, кто, возможно, надеялся на последнее прибежище в органах юстиции, обнаружили, что эти учреждения обратились против них и стали частью программы террора и угнетения».

Невозможность обращения в суд делает преступления против человечности еще более ужасными. Жертвы преследования вправе ожидать, что закон обеспечит им убежище, безопасность и защиту. Когда закон становится на сторону преследователей, ужас преследования лишь усиливается.

Законодательство во времена нацизма обеспечивало преемственность с прошлым, камуфлируя резкие изменения, которые нацистский режим навязал Германии и другим странам, куда пришли нацисты. Опора на закон упрощала дискриминацию, облегчая не только ее осуществление, но даже попытку. Те, кто не решался пуститься в отвлеченные рассуждения о фанатизме, могли спрятаться за фиговым листком закона.

Узаконенная дискриминация придавала странам, где правили нацисты, видимость сходства с другими странами, где превалировало верховенство права, прикрывая нацистов завесой респектабельности, когда они занимались своим привычным делом социальной изоляции. Легитимизация дискриминации служила формой самообмана для преступников и обманом для посторонних и не участвовавших в ней лиц, ослабляя их возражения и вмешательство.

Когда нацисты прибрали к рукам право, с тем чтобы оно служило их идеологии социальной изоляции, они тем самым дали оправдание, видимость цивилизованности некоторым самым варварским типам поведения, которые когда-либо знал мир. Те, кто не мог найти оправдание своей бесчеловечной нетерпимости, искали и находили такое оправдание в следовании правовым традициям, которые были им знакомы. Слишком для многих как внутри страны, так и за ее пределами то, что делали нацисты, было правильным, потому что было законным.

Стоит отметить, что единственный судья, который действительно выступил против нацистских убийц, Лотар Крейссиг, сделал это, руководствуясь правовыми нормами. В своем письме с выражением протеста, которое он направил министру юстиции, Крейссиг утверждал, что лишение жизни его подопечных было незаконным как по существу, так и по процедурным основаниям.

В отношении существа вопроса он утверждал, что не было никаких правовых оснований для лишения жизни лиц, находящихся под охраной суда. Что же касается процедуры, то он резко выступил против отсутствия возможности как вызова в суд экспертного свидетеля, так и подачи апелляции.

Министр юстиции Гюртнер попытался убедить Крейссига в том, что все было совершено на законных основаниях, поскольку отвечало воле фюрера, о чем свидетельствовал документ, который Гюртнер показал Крейссигу. Последний отстаивал свою точку зрения, говоря, что воля фюрера не может служить правовой основой для убийства лиц, находившихся под его, Крейссига, опекой8.

В каком-то смысле приведенные Крейссигом доводы, правовые, а не нравственные, кажутся формалистическими, наводящими на мысль о том, что простое изменение закона сняло бы его возражения. Тем не менее его настойчивое требование соблюдения законности не было всего лишь формой. Иначе говоря, он выступил против наименьшей части того, что было неправильным в происходящем, а именно против нарушения закона.

С помощью закона преступники создавали ощущение неуязвимости. Хотя после войны, когда нацисты предстали перед судами в Нюрнберге, доводы их защиты, основанные на местном законодательстве, в конечном счете были отклонены, многие считали, что у них есть такая защита, думали, что они защищены от судебного преследования за свои деяния, поскольку эти деяния были законными. Существовавшее тогда законодательство создавало у преступников ощущение безопасности, которое позже оказалось ложным; однако в то время, когда совершались преступления, оно помогало находить сообщников для осуществления дискриминации и сводило на нет все попытки воспрепятствовать им в совершении ими страшных преступлений.

Иногда для того, чтобы предупредить противоправные деяния, достаточно всего лишь непредвзято взглянуть на них. Маска законности мешала ясному и однозначному выявлению нарушений. Она вносила неразбериху, запутывала вопрос и сбивала с толку, делая его непонятным для тех, у кого не было твердых моральных устоев в отношении своих обязанностей.

Фраза «я просто выполнял свою работу», когда речь шла о применении нацистских дискриминационных законов, была не просто отговоркой. Она эффективно помогала нацистам вершить свои грязные дела. Если задачу дискриминации абстрагировать от ее воздействия на людей, если превратить ее просто в техническую абстракцию, ее гораздо легче выполнить.

Придание дискриминации законного характера делало ее более приемлемой и обеляло преступников. Легализация стала приемом избегания. Вместо того чтобы, столкнувшись со страданиями реальных человеческих существ, содрогнуться от ужаса, преступники думали только о будничном повседневном применении правовой терминологии. Убийство реальных людей — это кровавое дело; однако применение правовой терминологии может казаться бескровным.

Те, кто не считал свои действия правильными в силу их расистского характера, могли подумать и действительно думали, что их действия были правильными в силу их законности. Законность расширяла круг преступников, распространившись не только на тех, кто свято верил в то, что делал, но и охватив всю официальную государственную систему.

Нарушение прав человека — это расползающееся пятно. Став причастными к этому с самого начала, юристы нацистской Германии узаконили, расширили и усилили дискриминацию. Закон в нацистской Германии стал структурным элементом «окончательного решения», и профессиональные юристы стали его строителями.

Какие же уроки можно извлечь из этого опыта? Один из уроков состоит в том, что гражданское общество можно склонить к процессу маргинализации, лишения прав собственности, дегуманизации и депортации. Можно было бы подумать, что юристы с их идеалами справедливости, равенства, надлежащего отправления правосудия, объективности и верховенства закона не поддадутся такому подстрекательству. Но нацистская Германия показала, что это не так.

В Германии до прихода к власти нацистов закон и цивилизация были тождественными понятиями. Если обратиться к Статуту Постоянной палаты международного правосудия, которая начала действовать в 1922 году, то в нем говорится, что одним из источников международного права являются «общие принципы права, признанные в цивилизованных государствах»9. Международное право, согласно Статуту Палаты, берет свое начало в цивилизованных государствах.

Хотя Статут Палаты не указывает, какие государства были цивилизованными, а какие нет, он был составлен в эпоху, когда колониальные державы считались цивилизованными, а колонизированные ими страны таковыми не считались. Предполагалось, что фраза «цивилизованные государства» относится к странам континентальной Европы, Соединенному Королевству и Соединенным Штатам10.

Холокост был особым, беспрецедентным, уникальным явлением с самых разных точек зрения. Во время Холокоста Германия была передовой цивилизованной страной во многих отношениях, не последнее место среди которых занимали правовая грамотность и юриспруденция. Поражает неспособность людей, существовавших в развитой правовой культуре, как судей, так и профессиональных юристов, единственным исключением из которых был Лотар Крейссиг, протестовать против преступлений нацистов, и, наоборот, их желание активно участвовать в этих преступлениях.

В странах, где у власти были нацисты, нарушения прав человека совершались реальными правовыми структурами. Эти страны были государствами, где целенаправленно нарушались права человека, они были построены на принципе нарушения прав человека. Управлявшиеся нацистами страны использовали закон, чтобы выполнять расистскую нацистскую программу.

Учитывая поведение юристов в странах, где правили нацисты, мы должны абсолютно по-другому взглянуть на закон. Участие юристов в нацистских преступлениях в известной мере показало, что юриспруденция как таковая не могла полностью отделить право от морали, право от верховенства закона, право от уважения норм в области прав человека. Холокост показал, что передовые цивилизованные страны, даже имеющие развитую правовую культуру, не являются защитой от наихудших известных человечеству преступлений. Законность и варварство могут идти рука об руку.

Передовая правовая культура Германии в первой половине ХХ века подтверждает универсальность, современную актуальность темы Холокоста. Хотелось бы сказать о других убийцах в других актах геноцида, что они были всего лишь нецивилизованными варварами. Но этого нельзя сказать о тех, кто совершал Холокост.

Даже в самый разгар Холокоста многие из образованнейших юристов Германии того времени были среди его самых фанатичных сторонников. В какой-то степени Холокост говорит нам, что никакая другая трагедия, ни один закон не могут защитить нас от зла.

Напротив, закон может внести свой вклад в дегуманизацию, и в случае Холокоста это действительно имело место. Законы, юристы и суды, придавая видимость законности дискриминации евреев, служили делу ее легитимизации.

Нацисты не просто попирали закон; они использовали его. Даже в настоящее время существует тенденция считать закон другом угнетенных и оплотом или защитой от власти государства. Однако если мы внимательно приглядимся к закону и юристам в странах, где правили нацисты, мы сможем увидеть совершенно противоположную картину: законность можно не просто подавить и подорвать, но сам закон может сделать репрессивное государство еще более репрессивным, закон может сосуществовать с тиранией и усиливать ее, так же как и свободу, закон может быть предвестником и катализатором геноцида.

Вопросы для обсуждения

1. Что могло бы дело судьи Крейссига рассказать нам о возможном влиянии, которое другие судьи и юристы могли бы оказать, активно выступая против нацистов?

2. Почему юристы не выступили против расистских и дискриминационных нацистских законов?

3. Какое это воздействовало на преступников?

4. Каковы должны быть международные нормы морали, которые юристы призваны поддерживать?

5. Что говорит нам история Холокоста о роли закона в обществе?

1. Henry Friedlander, The origins of Nazi genocide: from euthanasia to the final solution, UNC Press, 1997, p. 121.

2. Harvard University Press, 1991.

3. Christiane Kohl, The Maiden and the Jew: The Story of a Fatal Friendship in Nazi Germany, Steerforth, 2004.

4. United States of America v. Alstoetter et al. ("The Justice Case"), 3 T.W.C. 1 (1948), 6 L.R.T.W.C. (1948), 14 Ann. Dig. 278 (1948).

5. Yitzchok A. Breitowitz, Book review of Hitler's Justice: The Courts of the Third Reich.

6. "Anti-Jewish Legislation", Shoah Resource Center, The International School for Holocaust Studies.

7. Matthew Lippman "Law, Lawyers and Legality in the Third Reich The Perversion of Principle and Professionalism", в: The Holocaust's ghost: writings on art, politics, law, and education, – edited by F. C. DeCoste and Bernard Schwartz, University of Alberta Press, 2000, p. 302.

8. Anton Legerer, "Preparing the Ground for Constitutionalisation through Reconciliation Work", 6 German Law Journal, No. 2 (1 February 2005).

9. Пункт 3 статьи 38.

10. Hanna Bokor-Szeg, "General Principles of Law", Chapter 8, International Law: Achievements and Prospects, editor Mohammed Bedjaoui, UNESCO, 1991, p. 214.