Мир
Где мой дом? История одного беженца
Любой опытный солдат знает, что во время взрыва нужно открыть рот. Это не позволит внезапно возникшему давлению повредить легкие. Я узнала об этом от моего отца, когда мне было восемь лет. Я не была солдатом.
Война в бывшей Югославии закончилась в 1995 году, он умер в послевоенный период. Я уже не маленькая девочка, а амбициозная молодая женщина. Несмотря на перемены, произошедшие в моей жизни, война, которую я пережила, навсегда оставила во мне свой след. Она всегда будет частью моей жизни. Меня зовут Александра.
Я переехала из бывшей Югославии в Соединенные Штаты 12 лет назад, но я часто гуляю в своих воспоминаниях улицам Петриньи, города, который теперь находится в Хорватии. На моей родине, в Краине, проживали в основном католики, и там жила моя семья, в которой все были православными христианами. Сегодня, когда я являюсь гражданкой Америки, я наконец чувствую себя свободной от преследований.
В прошлом году я посетила дом, в котором выросла, дом, который мой отец построил своими руками. Ржавая дверь и заросший травой порог напомнили мне, как долго меня здесь не было, а потрескавшиеся стены и разбитые окна говорили мне о временах, о которых я не хотела бы вспоминать. Всюду пахло плесенью, и когда я переходила из комнаты в комнату, у меня подкашивались ноги.
Я любила этот дом, также как я любила играть в домино и ухаживать за моими цветами. Я больше не играю в домино, и я не посадила ни одного цветка с тех пор, как военные вынудили нас покинуть Краину. Но я всегда буду называть это место своим домом, и я готова умереть за него. Это едва не случилось.
Город Перинья был не таким, каким он остался в моей памяти. Лица людей казались чужими, разрушенные здания были заново отстроены, недавно окрашенные дома пришли на смену старым, очаровательным домам из моих детских воспоминаний. Петринья и я стали чужими. Город изменился, но я осталась прежней.
Я помню из своего раннего детства, что люди жили довольно мирно. Потом мой отец потерял работу из-за своих религиозных убеждений, и я начала понимать, что в моем городе существует разделение людей по определенным признакам. Однажды мой дед отвел меня к известному зубному врачу, другу семьи. Он тоже был католиком. Мы вошли в дом и увидели, что на него был совершен налет. Все двери были распахнуты, а внутри не было ни души. Я поняла, что случилось что-то плохое, и крепко сжала руку деда. Он схватил меня за руки и сказал: «Нам надо уходить». Но перед тем, как выйти, мы проходили мимо ванны, и я увидела, что вся плитка и ванна были испачканы кровью. Мой дед взял меня на руки, и мы выбежали из здания. По пути домой он сказал: «Ты ничего не видела. Ты слишком мала для этого». Но правда заключалась в том, что, несмотря на свой возраст, я поняла: что в моем городе происходит что-то ужасное. Я слышала о похищениях, об убийствах, о которых никто не сообщал в полицию, а по дороге в школу видела разрушенные церкви и написанные на стенах моего города угрозы. Моя жизнь пошла по пути всеобщего хаоса и насилия.
Бомбардировки начались внезапно. Частые удары хорватской армии заставляли нас прятаться в подвале. Моему отцу пришлось вступить в православное ополчение, поскольку он был годен к военной службе. В нашем доме в любое время могли появиться вооруженные мужчины, и моему отцу пришлось бы идти с ними. Сначала он прятался на чердаке или в курятнике. Какое-то время это действовало, но потом нам стали угрожать. Моей матери сказали: «Пока он не присоединится к нам, нет никаких гарантий вашей безопасности». Он уходил и возвращался через несколько дней. Время ожидания его возвращения было самым страшным.
Моя бабушка жила по другую сторону границы Краины с Хорватией, поэтому увидеться с ней было непросто. Миротворцы ООН помогали моей семье посещать ее, раз в месяц переправляя нас через границу в грузовиках ООН. Мы разговаривали несколько часов, а потом без риска для жизни в грузовиках возвращались назад. Дни, когда я видела бабушку, были радостными, даже несмотря на то, что было тяжело покидать ее после нашей короткой встречи.
Хотя моя бабушка жила на вражеской территории, я никак не могла понять, кто все-таки является нашим врагом. Соседи превратились в мишени, друзья превратились в предателей, а мои родители говорили, с кем мне общаться и с кем играть.
Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ) помогал моей семье продуктами и чистой питьевой водой. После бомбардировок вода и почва были отравлены химикатами. В Новый год я с нетерпением ждала праздничного подарка от ЮНИСЕФ. Я всегда радовалась, что бы мне ни подарили. Обычно это были маленькие блокнотики, которые приятно пахли, или ручки с фигурками зверей — мелочи, позволяющие забыть о реальности.
Бои продолжались до августа 1995 года. Однажды утром перед бомбежкой завыли сирены, и начался день, который так никогда и не закончился. Мой отец был на поле боя. Моя мать, брат и я в ужасе сидели дома. Мы не могли ничего узнать, потому что не было электричества. Когда домой вернулся отец, он был бледен и испуган. Он сказал: «Мы уезжаем немедленно. Начинайте собираться». В тот момент я его ненавидела. Что будет с моей собакой и моими цветами? Я не обратила внимания на его слова и в то время, когда бомбили город, побежала наверх поливать цветы на подоконнике в моей спальне. Я стояла там, слушая и глядя, как полыхает мой город. Для меня все потеряло смысл. Я хотела, чтобы в меня попала шальная пуля. Я хотела умереть вместе с моими цветами и моим городом. Мой отец с криком вбежал в комнату. Он схватил меня и потащил вниз, ударив по лицу за непослушание. Мы погрузили вещи. Я попрощалась со стенами своего дома. Мы ехали четыре дня, пока не пересекли границу и не оказались в сербских деревнях, где далеко не все встретили нас с распростертыми объятиями.
Следующие два года мы жили, как бродяги, работая за еду и кров. Чаще всего моим родителям и брату удавалось найти только одну комнату, которая и была нашим домом. В этой единственной комнате мы спали, готовили, умывались, учились. Уединиться было негде. После школы мой брат работал: он рубил деревья, переносил металлолом и чистил снег. Летом я и моя семья работали в поле с шести утра до ночи за муку, которую мы потом продавали.
Однажды, когда я вернулась домой со школы, моя мама плакала. Она выглядела слабой и беспомощной. Долгое время я боялась за нее. Будучи женщиной хрупкого телосложения, она пережила много потерь и страданий. Она написала в посольство США в Белграде и рассказала историю нашей семьи. Год спустя мы получили письмо с предложением переехать в Соединенные Штаты. Мы приземлились в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке 9 апреля 1997 года, и нас отвезли в Коннектикут, где моя мать и брат живут до сих пор.
С тех пор я стала женщиной. Стать жертвой этнической чистки, значит узнать, что такое потеря, смирение, гордость и сила. Пережитое насилие даже повлияло на профессию, которую я выбрала для себя. Тем не менее, я думаю, что человеческую натуру нельзя изменить с помощью сильной ссоры, монументальной битвы или важной войны. Я верю в то, что мы рождаемся с душой, которая остается неизменной всю нашу жизнь. Моя суть все еще остается прежней: я маленькая девочка, которая знает, что когда взрывается бомба, надо открыть рот. Эта девочка ничем не отличается от той, которая хотела просто играть в домино и заниматься садом. Никакая чистка не смогла истребить мой дух.
Мне пришлось рано повзрослеть в мире, который лишил меня детства. Бомбоубежища заменили мне домики на деревьях. Крики заняли место смеха. Вместо игрушек мы покупали еду. Я волновалась не о том, сдам ли я экзамен по математике, а о том, вернется ли мой отец с войны.
Война в бывшей Югославии закончилась более 12 лет назад. Но в каком-то смысле внутри меня она все еще продолжается. Я — явная жертва войны. Я потеряла себя. Краины больше нет. Югославию разделили на шесть независимых государств, и я не принадлежу ни одному из них. Так кто же я? Откуда я? Куда я иду? Я беженка, и этим все сказано.
Александра М. и Уильям Пекхэм
